А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Это была одна из форм общения. Внимательно наблюдая за ним, я видела, что постоянного партнера у него нет, ни мужчины, ни женщины (по крайней мере среди собравшихся). Хотя мне казалось, что перемещается мой приятель от одной группы к другой и поддерживает отношения с большим числом людей самого разного толка. Костер угасал, барабанный бой утихал, и я увидела, как Ориоль взял одного парня за руку и шептал ему что-то на ухо. Паренек улыбался Ориолю, и у меня екнуло сердце. Несмотря на выпитое белое шипучее вино, которое подавали в пластиковых стаканчиках, и эйфорию, порожденную ритмическим танцем, я не пропускала ничего из того, что там происходило, и замечала, как однополые и разнополые пары углублялись в сосняк с пляжными полотенцами, несомненно, служившими им подстилками на песчаном или хвойном брачном ложе.
— Что с тобой происходит? Глупая! — ругала я себя вполголоса. — Ты помолвлена с Майком. Любишь его. Ну и что, если Ориоль счастлив с мужчиной?
Тем не менее у меня перехватило горло, а на глазах выступили слезы, когда я видела, как они, взявшись за руки, направляются в лесок. Прощайте мои самые дорогие воспоминания — море, шторм, первый поцелуй, соленый вкус его губ…
— Моя мать права! — снова прошептала я. — Она с самого начала поняла все.
Но в этот момент они повернулись и, все еще держась за руки, побежали к костру и прыгнули. Приземлились они на самом краю и подняли целый фонтан искр. Потом, уже отойдя от огня, ударили друг друга по ладонями, со смехом отмечая совершенный пируэт. После этого за ними последовали другие пары. Ориоль снова начал прыгать в паре — как с мужчинами, так и с женщинами. Прыгали они каждый раз в одном и том же направлении — от леса в сторону моря. Я разобралась в логике этого: костер все еще горел, и в случае если бы двое столкнулись над его серединой, прыгая с противоположных направлений, то пострадали бы не только от столкновения, но и от сильных ожогов. Кроме того, если бы кто-то обжегся, то пара побежала бы к морю.
Ориоль, покинувший меня почти на всю ночь, подошел ко мне.
— Огонь символизирует очищение, обновление, сжигает прошлое, чтобы можно было начать новое. Пламя освобождает от всяческого дерьма, — со смехом объяснил он. — А прыгая с кем-то в ночь на Святого Иоанна, ты миришься с ним, забываешь все плохое, делаешь попытку укрепить дружбу. Или любовь. Заметь также, что люди бросают в огонь разные предметы. Эти предметы символизируют то, от чего ты хочешь освободиться, нечто лишнее.
— Прыгнешь со мной? — спросила я.
— Не совсем уверен, — подмигнул он мне. — Все, что прощают, все, о чем просят, делая прыжки в ночь на Святого Иоанна, ведьмы записывают в большую книгу. Это становится обязательством на всю жизнь.
— Боишься чем-то связать себя со мной? Или есть нечто такое, что я должна тебе простить?
— Об этом нельзя говорить заранее. Если скажешь, не сбудется.
Я искала свои туфли и думала: раз люди выходят из этого огня свободными и счастливыми, значит, стоит рискнуть. Мы взялись за руки и пошли к сосняку, где формировалась очередь из пар. Лишь несколько барабанов продолжали стучать, теперь в более низкой тональности и словно затухая. Я сделала глубокий вдох и, сжимая теплую руку Ориоля, почувствовала, что переживаю необыкновенный, уникальный момент. Захмелев от удачи, я заметила, как сильно бьется мое сердце. Все щедро питало мои ощущения — запах дыма и жженой смолы, чистое ночное небо, полное звезд, музыка. Я вспоминаю тот прыжок почти с таким же волнением, как первый поцелуй. Руки у Ориоля большие, и он держал мою, нежно, но твердо сжимая ее.
Мы пролетели над языками пламени. Я приземлилась немного позади Ориоля, на угли, но не задержалась на них и половины секунды, потому что разбежалась перед прыжком и благодаря тому, что он дернул меня вперед.
Мне хотелось спросить Ориоля, что он загадал, и поцеловать его так, как это делали после прыжка другие. Но Ориоль уже отвернулся и заговорил с кем-то.
Прыжки через костер еще продолжались, когда одна девушка подошла к огню и бросила в него пачку бумаг; потом какой-то парень кинул что-то похожее на деревянный ящик. Потом одалиска, которая начинала танец, сняла нижнюю сорочку и бросила ее в пламя, оголив полные груди. Не знаю, было ли это традицией сообщества или экспромтом, но ее пример оказался заразительным. Еще несколько женщин сняли с себя одежды, закрывавшие их тела от пояса и выше, хотя и с менее эффектным результатом.
Некоторые парни тоже сожгли свои нижние рубашки, и я заметила, что Ориоль сделал то же самое с какими-то бумагами. Это меня очень заинтересовало.
Когда горение того, что считалось излишним, прекратилось, барабаны снова ускорили ритм, и все, кто считал себя музыкантом, объединили усилия. Пытаясь попасть в ритм, они учинили невероятный грохот. Танец оживился, и девушка, отличившаяся в первой части, снова пустилась в пляс, потрясая на этот раз грудями. У нее была татуировка, покрывавшая одно плечо и часть спины. Ориоль, сидевший на песке, в отдалении от бурного веселья, созерцал языки пламени и силуэты танцовщиц на светлом фоне. Я села на песок рядом с ним.
— Что это ты сжег?
Он удивленно взглянул на меня, словно совсем забыл о моем и о собственном присутствии там. Его глаза, в которых отражалось пламя костра, увлажнились.
— Я не могу сказать, — ответил Ориоль с застенчивой улыбкой.
— Можешь! — Я взяла его большую руку в свои. — До прыжка было нельзя, а теперь можно. Разделенная боль — это половина боли. Помнишь, как мы, еще детьми, рассказывали друг другу все?
— Это было письмо, — признался он, помолчав.
— Какое письмо? — спросила я, подозревая, что услышу в ответ.
— Письмо отца, касающееся наследства.
— Но как же ты мог сжечь его? — встревожилась я. — Последнее письмо отца! Ты пожалеешь об этом.
— Уже сожалею.
— Но почему?
— Потому что хотел забыть. Или по крайней мере не вспоминать о нем так часто и с такой болью. Он сделал трагичным мое детство. Мне жаль, что он покинул меня.
Передо мной возник образ тех времен, когда мы были маленькими, а его отец приезжал в деревню. Ориоль бежал, чтобы поцеловать отца, потом хватал его за руку и тянул за собой как свою собственность, водил с одного места на другое. И смотрел снизу вверх с радостной улыбкой, словно говоря: «Это мой папа». Он восхищался им.
— У него на то были свои причины, — утешала я Ориоля. — Ты же знал, что он никого так не любил, как тебя. Энрик не хотел оставить тебя.
Ориоль ничего не ответил и сунул в рот сигаретку с марихуаной. Я тихо сидела рядом с ним, пока он вдыхал наркотик.
— Знаешь? — спросила я некоторое время спустя. Он молчал. — Помнишь о письмах? — продолжала я.
— О каких письмах? — Ориоль не понимал, о чем идет речь.
— О наших письмах! — Я начинала раздражаться. «Что это значит, какие письма? Какие письма в целом мире имеют большее значение, чем эти?» — О тех, что я писала тебе и которые ты писал мне!
— Ну?
— Теперь я знаю, почему мы не получали их.
Он снова замолчал. А я рассказала ему о любви моей матери к его отцу и о том, что мать боялась вспоминать то время. Опасалась, как бы то, что произошло с ней, не повторилось со мной. Поэтому она не хотела нашей взаимной любви и перехватывала почту, вследствие чего мы так и не получали писем. О том, что Мария дель Map считала и его гомосексуалистом, я говорить не стала.
— Жаль, — сказал наконец Ориоль. — Я вкладывал много чувств в письма к тебе, особенно когда умер отец. Это я помню хорошо. Я чувствовал себя очень одиноким и настойчиво писал тебе отчаянные письма, несмотря на то что не получал ответов. Я убеждал себя в том, что по крайней мере ты читаешь их, а мне было необходимо общение с тобой. Мне так хотелось поговорить с тобой! Но у меня даже телефона твоего не было!
Я подвинулась еще ближе к нему и сказала:
— Может быть, то, что мы писали и что оказалось утраченным, нам удалось бы повторить еще раз…
В это время танцовщица с великолепным торсом, теперь блестевшим от пота, подошла к нам и села рядом с Ориолем по другую сторону, взяла у него сигаретку, от которой остался лишь маленький окурок, и начала шептать ему что-то. Казалось, она жует ему ухо. Танцовщица улыбалась Ориолю, и он время от времени отвечал ей. Наконец она встала и взяла Ориоля за руку. Я вздрогнула. Эта чертовка хотела, чтобы он пошел с ней в лес. Они толкались, шутили, и наконец она его увела.
Представьте мое огорчение! Только что меня приводила в отчаяние мысль, что он гомосексуалист. Теперь мною овладевало то же чувство оттого, что Ориоль ушел с девицей. Мне нужно бы радоваться, что он не «голубой». Нет, это не должно касаться меня. Я помолвлена и, как только вернусь в Соединенные Штаты, выйду замуж за Майка, превосходного человека, которому все присутствующие здесь и в подметки не годятся.
Однако несколько минут спустя, когда я увидела, как Ориоль возвращается, и поняла, что за такое время ничего между ними произойти не могло, сердце мое радостно забилось. Какое счастье осознавать, что эта девица не добилась своего! Ничего, эта ящерица наверняка найдет себе там, в этом темном сосняке, какого-нибудь ползучего гада, который ее удовлетворит.
Ориоль опустился на песок в метре от того места, где сидел до этого, и начал низким голосом выводить какие-то рулады. У меня сразу же возник вопрос: гомосексуалист он, что ли? Конечно, так оно и есть. Только этим и объясняется, что мужчина не отдался такой бабенке! А потом подумалось: «Ты что, идиотка?»
По другую сторону костра еще звучало несколько тамбуринов, но никто уже не танцевал, а после сожжения вещей энтузиазм собравшихся постепенно угасал. Удары стали мягкими, задумчивыми, задушевными. Тогда Ориоль начал перебирать струны своей гитары и сыграл классическую пьесу, которую я не узнала. Потом он запел так, словно это предназначалось только нам двоим, аккомпанируя себе на гитаре.
Видя в его глазах слезы, я знала, что это не обычная песенка. Не ее ли слушал Энрик перед тем, как умереть? И прислушалась.
Пел Ориоль низким голосом, задушевно и сиротливо, и то один человек, то другой подходили ближе, пока не обступили его со всех сторон. Слушали Ориоля с уважением, и я догадалась, что кому-то известна некая неведомая мне тайна.
Когда он закончил, ему зааплодировали и хотели послушать еще, но он отказался петь. По-моему, Ориоль был недоволен тем, что ему не дали уйти в себя. Он настоял на том, чтобы гитару взял кто-то другой. Гитару взяла девушка, которая вступила со мной в конфликт в начале ночи. Девушка передала свою слюнявую сигаретку с марихуаной соседу и затянула веселую песню о доме некой Инес, которая просила делать с ней что угодно. Один парень аккомпанировал ей на барабане. На мой взгляд, исполнительница в точности соответствовала героине песни. Они были одного поля ягоды.
Воспользовавшись тем, что Ориоль перестал быть центральной фигурой празднества, я шепнула ему:
— Ты думал об Энрике, когда пел.
— Мой отец безумно любил эту песню. Он слушал ее перед тем, как умереть.
— Откуда ты знаешь?
— Пластинка с этой песней стояла на его проигрывателе, когда его обнаружили. Ты поняла, о чем она?
— Да, в ней говорится об Одиссее и его возвращении в Трою. Он плавал несколько лет, прежде чем вернулся на Итаку.
— Верно, в основе текста песни лежит стихотворение грека Константина Кавафиса, — пояснил Ориоль и медленно, словно вспоминая, начал декламировать: — поплывешь в сторону Итаки, проси, чтобы путь был длинным, не торопись, пусть твое плавание продлится много лет, а когда пришвартуешься у острова, уже старый и мудрый от того, что узнал в пути, не думай, что Итака обогатит тебя. Итака одарила тебя путешествием, и хотя оно не принесло богатств, она не обманула тебя, и поэтому, став мудрым, ты поймешь, что значат Итаки».
На меня Ориоль не смотрел;
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52